После капитуляции Кёнигсберга 9 апреля 1945 года гражданское население оказалось отрезанным от внешнего мира. Столкнувшись с неминуемым голодом, они надеялись на политические решения, которые позволили бы им покинуть город. Но эти решения
существовали лишь в виде слухов, циркулировавших по городу.
Любой, кто знаком с заключительной главой истории Восточной Пруссии, знает даты: бои за «крепость Кёнигсберг» закончились 9 апреля 1945 года её капитуляцией. Гражданское население оказалось отрезанным от остального мира. Полное отсутствие каких-либо новостей извне было особым мучением. Ведь у каждого человека, оказавшегося в ловушке, где-то были близкие, о судьбе которых они ничего не знали и которые ничего не знали об их судьбе.
Правило слухов
В мире без новостей процветают слухи. У них тысячи глаз и ушей, и ещё больше ртов. Они порождают местные, ежедневные слухи, которые вспыхивают и снова затихают, потому что их можно проверить на месте. Непроверяемыми, однако, являются слухи, касающиеся вопросов, решаемых «большой политикой» победивших держав. Что с нами будет? Когда мы уедем? Для примерно 127 000 жителей Кёнигсберга, зарегистрированных после капитуляции, ответ на этот вопрос имеет экзистенциальное значение. Около 100 000 никогда не доживут до долгожданного отъезда.
Книги, написанные выжившими после 1948 года, рассказывают о царящих в этот период слухах. Наиболее полное описание событий содержится в книге Ханса Дейхельмана «Я видел, как умирали в Кёнигсберге» (1949). Врач, настоящее имя которого Иоганн Шуберт (1906–1951), провел годы, предшествовавшие его депортации в марте 1948 года, в комплексе бывшей больницы «Милосердие». Кёнигсбергская диакониссская больница теперь называлась «Центральной больницей», где Иоганн Шуберт работал патологоанатомом. Согласно советским правилам, каждое тело должно было быть подвергнуто вскрытию. Шуберт, он же Дейхельман, стоял у стола для вскрытия с утра до вечера. Поскольку он также спал в здании «Милосердия», он жил в атмосфере многочисленных слухов. Больница стала важным центром для всех форм устных «слухов», сплетен.
В конце мая 1945 года «Центральное командование» создало свои первые организационные структуры: комендантские пункты в отдельных городских районах. Немцы должны были являться туда для регистрации. Дейхельманн отметил 15 июня: «Сейчас в комендантских пунктах выдают регистрационные карточки. Ходят слухи, что вскоре эту карточку заменят другой; позже будут выдаваться удостоверения личности с фотографией, и как только мы их получим, мы наконец сможем вернуться домой». Это создало почву для самого насущного вопроса для немцев. Что бы ни отдавало военное командование — всё интерпретировалось, сопоставлялось с другими наблюдениями и анализировалось, чтобы ответить на главный вопрос: когда мы сможем уехать?
Это также относится к демонтажу остатков старой инфраструктуры, о чем Дейхельман, он же Шуберт, отметил 30 мая 1945 года: «Разграбление города продолжается. Из этого мы делаем вывод, что русским скоро придется уйти. Иначе какой смысл им разбирать важнейшие части городского газового завода, да и электростанции, как утверждают работающие там немцы?»
С появлением «союзнических денег» в конце июня вопрос о том, какое решение союзники найдут для региона Кёнигсберга, стал центральным в июле 1945 года. Немцы, казалось, знали, что Иосиф Сталин, президент США Гувер и премьер-министр Великобритании Клемент Эттли встретятся на конференции, которая фактически состоялась в Потсдаме с 17 июля по 2 августа 1945 года. Однако слухи в Кёнигсберге начали распространяться ещё за несколько дней до встречи. Надежды возлагались на то, что Кёнигсберг станет свободным государством. «Некоторые утверждали, что уже видели в городе трёхъязычные плакаты. Другие говорили, что на доме на Ауф ден Хуфен широко развевается английский флаг» (Дейхельман, 15 июля 1945 г.). Чтобы проверить это, Иоганн Шуберт поднялся на плоскую крышу больницы и посмотрел на море руин. Но английского флага нигде не было видно. «Сегодня никто уже не верит сказке о Свободном государстве, и остается только гадать, откуда могли возникнуть все эти слухи. Но теперь мы узнаем, что южная часть Восточной Пруссии теперь является польской территорией, откуда и будет выведена основная часть российских войск». Этот слух впоследствии подтверждается выводом российских частей через Кёнигсберг.
Прибудет корабль.
Из-за острой нехватки продовольствия, которая к лету 1945 года уже привела к многочисленным случаям дистрофии и голода, выбраться из города стало вопросом выживания. Поскольку союзники, по-видимому, ничего не предприняли для спасения немцев, жители Кёнигсберга возложили свои надежды на частные инициативы или гражданские организации, такие как Международный Красный Крест. Таким образом, стремление к побегу породило слух о «спасательном корабле».
Подобные слухи начали распространяться в конце августа 1945 года. По словам Люси Фальк («Я останавливалась в Кёнигсберге», 1965), первоначально это был немецкий корабль, на котором «прибыли люди из Рейха. Они использовали реки и каналы для путешествия и теперь направлялись обратно». Хотя они никого больше с собой не брали, можно было отправить багаж. «Когда мы отсюда уедем, хорошо бы отправить разные вещи заранее» (Фальк, 31 августа 1945 г.). За тот же период Ханс Дейхельманн отмечает и другие варианты надежды: «Шведский Красный Крест предоставлял корабли, или американские военные корабли прибывали в Пиллау». И здесь тоже: «Некоторые люди уже собирают вещи».
Откуда берутся слухи
Слухи распространялись всю осень и вновь всплыли на поверхность в следующем году. 5 июня 1946 года Дейхельманн отметил: «В госпиталь обратился некий мужчина за лечением. Он спешил; его судно, шведского гражданства, должно было отплыть на следующий день. Оно стояло на якоре возле разрушенного нового моста Рейхсбан и плыло прямо в Германию». Несколько пациентов госпиталя, включая Иоганна Шуберта, поспешно написали письма, чтобы подать знак семьям погибших. Когда Шуберт, он же Дейхельманн, прибыл на пристань, судно «уже исчезло» или же его «никто не видел».
Слух о спасенном, и предпочтительно шведском, корабле, вероятно, возник из воспоминаний Эльзы Брандстрём и сохранялся до рубежа 1946/47 года. Затем его сменил другой слух: о возможности эмиграции по заявлению.
Из всех известных свидетельств очевидцев очевидно, что большинство слухов исходило из Центрального командования или ГПУ, штаб-квартиры тайной полиции. Эти слухи также распространялись среди немцев информаторами. Цель состояла в том, чтобы поддерживать хорошее настроение и оптимизм голодающих немцев, которые были нужны в качестве рабочей силы. Еще 30 августа 1945 года Дейхельман писал: «В Центральном командовании всем, кто спрашивает, говорят, что депортация должна начаться через 14 дней. Другим говорят: через четыре недели. Люди, имеющие хорошие связи с ГПУ, информаторы, говорят о 20 сентября».
Когда в конце сентября 1945 года были объявлены новые даты отъезда, жители Кёнигсберга стали относиться к этому с подозрением. Они искали признаки, которые могли бы подтвердить слухи о предстоящем отъезде. В данном случае это была заметная активность по упаковке вещей в некоторых отделениях Центральной больницы, старой больницы Милосердия. Дейхельманн отметил 30 сентября 1945 года: «Каждый день люди со всех частей города приходят, чтобы лично убедиться, что больница Милосердия уже упаковывает вещи».
Весной и в начале лета 1945 года в Кёнигсберг дошли первые сообщения о жизни в разрушенной Германии, в том числе и от восточнопрусских беженцев, отправленных обратно на родину из советской оккупационной зоны (СОЗ). Дальнейшие новости пришли от восточнопруссов, которые, теперь проживая в СОЗ, отправились в опасное путешествие обратно в Кёнигсберг на поиски родственников. Но в конце лета и осенью 1945 года реорганизация Германии всё ещё находилась в процессе. Так, после разговора с женщиной, ищущей помощи, пастор Хуго Линк с разочарованием заметил: «Невозможно получить чёткое представление о политической ситуации» (Линк, с. 36).
Башни как вариант
Успешное пересечение границы западными поселенцами осенью 1945 года вызвало небольшую волну побегов среди отчаянно голодающих немцев. Они пытались бежать. Транспорты для военнопленных, начавшие функционировать в это время, предлагали возможный путь к бегству. Поезда, перевозившие военнопленных из центральной России и лагерей в Северной Восточной Пруссии в советскую оккупационную зону, регулярно проходили через Кёнигсберг или находились там. Некоторым мужчинам, как немцам, так и русским, удавалось пробраться на эти транспортные поезда. Слухи об этом пути к бегству распространялись, побуждая других бежать на транспортных поездах.
Женщинам такой возможности было отказано. Поэтому они присоединялись к группам мужчин, которые намеревались бежать пешком. Риски взвешивались. Какой пограничный переход был наименее охраняемым? Хайлигенбайль – Браунсберг? Пр. Эйлау? Или, может быть, маршрут через Инстербург? Фактически, осенью 1945 года бежали целые группы людей. Прибыв в свободную Германию, они выполняли просьбы оставшихся и сообщали своим родственникам о выживании тех, кто остался в Кёнигсберге. Сколько человек было задержано и депортировано во время побега, неизвестно.
Самый известный пеший побег — это побег Ханса Графа Лендорфа. Он также работал хирургом в Центральной больнице, пока в конце октября 1945 года информатор не сообщил ему, что он находится в черном списке НКВД и что его арест неизбежен. В ту же ночь Лендорф бежал через границу в южную часть Восточной Пруссии, которая тогда находилась под польской администрацией.
С восстановлением электроснабжения 19 октября 1945 года вернулось и радио. Награбленные из домов радиоприемники теперь размещались в комендантских кабинетах и других правительственных зданиях. Там немцы, неплохо владевшие русским языком, пытались выудить хоть какие-то новости. «Согласно радиосообщениям, эвакуация Восточной Пруссии теперь должна быть проведена всерьез», — отметил Дейхельманн 23 декабря 1945 года. В то же время он скептически относился к достоверности этих новостей. «Все радиосообщения доходят до нас в искаженном виде; даже два человека, стоявшие рядом с одним и тем же офицером и сидевшие перед одним и тем же радиоприемником, часто не могут прийти к согласию относительно того, что они слышали». По крайней мере, к 12 января 1946 года они знали, «что Япония капитулировала в результате атомной бомбардировки. «Свободная Германия» намекала на это. Но затем прекратила публикацию».
Радио также периодически отключается: «Из-за постоянных перебоев с электроснабжением никто не может слушать радио и распространять слухи».
Холодная или горячая война?
Радио, когда оно было доступно, в первую очередь служило инструментом пропаганды, призванным распространять идею превосходства советского коммунизма. То же самое относилось и к немецкоязычным газетам, сначала «Freies Deutschland» (Свободная Германия), а затем «Tägliche Rundschau» (Ежедневное вестник), которые периодически появлялись в Кёнигсберге. Темы, не соответствующие этому самообразу, освещались лишь по необходимости. О том, что единство союзников распалось, что холодная война идёт полным ходом и порой грозит перерасти в горячую, жители Кёнигсберга могли судить только по передвижениям войск и другим наблюдениям. 30 ноября 1945 года Дейхельман отметил «поток новых военных слухов, особенно с учётом того, что каждый вечер снова объявлялось светомаскирование, а на некоторых заводах даже проводились учения по светомаскировке».
После более чем года, проведенного под влиянием слухов, Ханс Дейхельманн 1 июня 1946 года подвел итоги: «Цикл слухов следует такой схеме: война – затишье в слухах – теперь мы уходим; нет, русские должны уйти – затишье в слухах – затем все повторяется: война и так далее». Только когда слух выделяется своим примечательным содержанием, кто-то все еще обращает на него внимание, отмечает Дейхельманн. «Недавно Гитлер говорил из Австралии по всей радиосети. Восточным пруссакам осталось продержаться совсем немного; скоро они будут освобождены».
Дейхельман с горечью замечает: «Таков наш уровень информированности. Благодаря тому, что Немецкому клубу иногда удается раздобыть экземпляр «Ежедневного обзора», мы, по крайней мере, знаем, что за пределами нашего рая есть люди, интересующиеся семейными домами, кинотеатрами, театрами, переработкой металлолома и лесным хозяйством; люди, которые, по-видимому, даже могут ездить на поездах и совершать семейные поездки по воскресеньям. – Но газеты и радиостанции хранят молчание о нас и нашем будущем. Нас забыли; для Европы нас больше не существует. Нашим источником информации остаются лишь слухи».
В этой ситуации прибытие первого почтового мешка из Германии 19 мая 1946 года стало сенсацией для жителей Кёнигсберга: наконец-то новости от близких!
Генриетта Пайпер
Фото: https://fotopolska.eu/131096,foto.html
Отзывы
